Вместо эпиграфа

      Герой сегодняшней встречи удивительно многолик. Но при всей игровой свободе, он не из тех, кто наводит тень на плетень, напротив, ему присущ контур шаржа, определенность формулы. Два орудия или дара: дар внимания и — не поэтика сожалений, но — жало диагноза.
      Вопрос что происходит — требует ответа. Уж лучше было и не спрашивать! Но почему-то нам удается удовлетвориться двумя четверостишиями, как у Бориса Констриктора, или, в другом случае, тремя строчками хайку. В чем тут секрет? Есть два типа движения, доставляющие композиционную радость. Есть движение от внимания, т.е. от деталей, к пониманию, т.е. формуле, обобщению. И есть движение от понимания, которое слишком общо, к новой внимательности, к мелочам, которые сквозь призму диагноза уже видятся как симптомы.
Конечно, этот двойной вектор диагностики не Констриктор изобрел. Есть библейские коннотации, есть буддийские. Но я хочу на фоне именно этой традиции уловить своеобразие той поэзии окоторой мы встречаемся здесь и сейчас, в этом пространстве.
      Начну с элегии. Я прихожу к врачу и изрекаю жалобы. Тут без глаголов прошедшего времени не обойтись. Раньше спина не болела, а теперь. А он говорит, мази вам не очень-то помогут. .У вас, батенька, грыжа — в таком-то месте.
      Интеллектуально я уже почти исцелен! Во-первых, боль уже не моя, она отнесена к некоему батеньке. А во-вторых, это уже не боль, а болезнь. Я буду жить своей жизнью, а она своей, хотя мы как-то связаны. В рефлексивной элегии, у Баратынского, и жалобы и диагноз вменяются одному поэтическому Я, хотя и раздвоенному. Но элегию надо преодолеть, и путь к врачующей формуле лежит через притчу, иносказание или басню, — тогда Я заменяется неким аллегорическим существом и как бы выносится за скобки. Притча это орудие диагностики.
      Но давайте сделаем шаг навстречу той поэтической задаче, которая при этом возникает. Дело в том, что формула, пословица, притча — это, что ни говори, чужое слово, клише. Поэтическая речь должна к нему как-то отнестись, — дать особую интонацию, кавычки, комментарий — тут без игры не обойтись. К риторике ментальных подмостков и ментальных акторов это относится в первую очередь. Теперь так просто не употребить ни слова душа, ни слова сердце. Нужна еще и поэтическая выходка, не знаю, грубость, как у Блока:

      И перья страуса склоненные / В моем качаются мозгу
      (курсив мой, Б.Ш.)

      И вот Серебряный век, и мы находим поразительный образец у Ходасевича.

      Пробочка над крепким йодом!
      Как ты скоро перетлела!
      Так вот и душа незримо
      Жжет и разъедает тело.

      Пускай это будет эпиграфом. Этим задан масштаб явления. Перейду к текстам Констриктора или Ванталова. И мозг… — он здесь всегда на подмостках. Действующее лицо, но вывернутый для этого наружу.

      Заметки на полях

      1.

      Прострация. Такая пустота,
      что умереть не страшно.
      Остановилась суета
      и все не важно.

      Еще не труп, но точно не жилец,
      бреду с работы в ад родного дома,
      в мозгу звенит название «Конец
      фантома».

      Тут даже не притча, тут та неотразимая диагностика, которая дана на все времена. Всё то же круговращение. Книга Экклезиаста. И ходит по кругу и возвращается ветер на круги своя. Суета сует.
Констатация не остановит этого повторения, но самим этим актом, изречением, круговращение как бы отодвигается. Для него возможен не только крупный план: мысль и бытие не совпадают. Вопрос что происходит не решен в масштабе здесь и сейчас! (вступаем во второе четверостишие). Правда, всплывают узнаваемые реалии, литературные мотивы. Еще не труп, но точно не жилец. "Ад родного дома". Кажется, что это знаки, симптомы того же состояния (состояния — как "никуда не деться!"). Но помимо этого есть и то, что я бы назвал не симптомом, а проявлением не сказать чего. (Если грамматика требует, то пусть это будут проявления жизни — как чего-то непредрешенного). Бреду. Глагол несовершенного вида, настоящего времени, от первого лица. И еще некие сбои ожиданий, мутации. "Ад родного дома". Вроде бы, это о тех же повторениях. Но ад — у него уже не просто круги, это такая воронка, жалом вниз, как у Данте. В данном случае это штопор, ибо слово конец заострено переносом. Состояние взято в кавычки, визуализировано рисунком строфы и превращено в название некоего замысла: "Конец
фантома".
      И само слово бреду обретает здесь еще и коннотацию "бред" — тем самым и долю многозначности. Смысл предстает не вполне определенным, стало быть, живым. И штопор тоже не изъять из литературного быта.

      2.

      Стихи ушли, кораблики пустыни.
      Я скрючилось за каменной стеной
      Язык немеет. Сердце стынет.
      Как старый сторож в проходной.

      Неразрешимы все задачки.
      Мозг постригает ногти головы
      Сознание упало на карачки
      Чтоб выдавить последнее увы.

      Здесь первая строка — это такая эмблема жанра, иконический знак элегии. Последующее описание объективирует поэтическое Я в его чувствовании утраты, вменяя симптомы отдельным органам (язык... сердце...), привлекая и аллегорию ("старый сторож в проходной"). В этом опять-таки ощущается сходство с иносказаниями Экклесиаста (ближе к концу Книги). Завершает восьмистишие междометие, знаменующее всякую элегию ("последнее увы"). Но ударение приходится не на эту строку. Что в самом деле ошеломляет -- это слова "мозг постригает ногти головы". Мозг сейчас мыслят в качестве опоры всякой активной жизни, тем более жизни сознания. Но здесь, вывернувшись наружу, он физиогномически активен. Тут обнаруживается (как в случае жука или моллюска) экзоскелет: но не экзоскелет телесного, а экзоскелет души (т.е. внутреннего бытия). Такая вот инверсия. Она подчеркивается и строчкой сознание упало на карачки. Об этом же свидетельствует стихотворение "Гуляет мозг по улицам себя", — такое название носит и сборник, вышедший в 2020-ом. Но этот образ не означает некоей морфологической догмы, его оживляет контекст спонтанности, неких семантических сбоев, не симптомов, а тех самых проявлений не сказать чего. Прислушаемся, вторая строчка имеет с себе особую двусмысленность. Возможно, это поэтическое Я, в среднем роде, скрючилось. Но, возможно, это такая нейтрализация гендерной определенности. Автор мог написать от лица мужчины, от лица женщины (я скрючилась), ну, и значит, я скрючилось тоже возможно (скажем, от лица дерева). Есть особый горизонт смысла и в четвертой строке: тут, возможно, не совсем аллегория, кому-то известно: автор — в разные годы — работал ночным сторожем. Или вместо устойчивого оборота "неразрешимая задача" мы встречаем сентенцию "неразрешимы все задачки". Тоже какое-то интонационное облачко, отдельный вопрос.

      3.

      На работу еду, еду,
      на работу в никуда.
      Буду я работать в среду,
      а потом опять когда?
      А потом, пардон, в субботу.
      А потом во вторник… Черт!
      Едет, едет на работу
      вечный сторож аксельрод

      Экспресс-диагностика собственного состояния? Сейчас, уходящее в неизвестно куда...в этой череде повторений. Нужна отрешенность, чтобы сказать, что происходит (но тогда с кем? где? когда? с чьей точки зрения?). И окончательная формула, парадоксальная объективация... назвать ее самоиронической язык не поворачивается (еще и потому, что к этой интонации причастные также Констриктор и Ванталов). Соприсутствие в первом лице (и сейчасности: еду, еду) и в третьем лице (едет, едет) и вечности -- только интонацией и удостоверяется. Его никак не удержать в руках.

      4.

      Стало сало. Сало стало.
      Жиром будете дышать?!
      Все пропало! Все пропало!!
      Отступила благодать.
      Скорбный час отлива духа.
      Мелководье. Берег пуст.
      Собирает хлам старуха.
      Вдалеке дымится куст.

      Диагноз, переходящий в прогноз. Все пропало! Все пропало!! Конечно, это уже не только констатация положения дел. Это такая идиома отчаяния. Подготовленная вопросом-сетованием (чем дышать?!). Впрочем, двойной восклицательный знак, это, конечно, сигнал театрально-постановочной передачи, гротескного изображения. Этот крик уже взят в кавычки. Да и мотив "дышать жиром" (с предшествующей ремаркой "сало стало") тоже приходится понимать в переносном, метафорическом смысле. Но состояние "все пропало", как выведенное на подмостки, не есть окончательный итог. Когда ты и впрямь всё потерял, это освобождение может стать прологом новой жизни (Блаженны нищие духом). Если благодать отступила, не открылось ли этим нечто иное?
      А что значит, когда у береговой черты стало сало? Это, в ином значении, время, когда вода еще не превратилась в лед, но находится в переходном состоянии. Эту смесь нередко и называют салом.
Мелководье. Пустой берег, Залив... Даль расчистилась. Вот она и в самом деле, спонтанная реальность. Проявление не сказать чего. Пустота, возможность, обозначенная минимумом движений. Собирает хлам старуха. Можно представить и дзенский пейзаж. Можно и иное. Вдалеке дымится куст.
     

      5.

      Секут секунды бедное меня.
      Живот растет. Спит слава у порога.
      Я выношу ей молока немного
      в прозрачном блюдечке не-я.

      Тут оказалось достаточно четырех строк. На этот раз и мы обойдемся без комментариев.