* * *

Начинается осень. Эта осень – моя.
Неба тонкая просинь – как иные моря.
Ветер хлещет упрямо града серый гранит;
Запах осени – пряный – кровь мою сохранит
От безделия, лени, скуки – рук не поднять,
Запах осени – тленный, пьяный, как благодать.
Запах осени – новый исповедник-истец,
Запах, рвущий оковы и ограды сердец.
Осень. Желтые листья для покрова земли,
Листья мордочки лисьи невзначай повели.
Нет во времени трещин... Как себя ни готовь,
Запах осени – вещий, обретаемый вновь.

* * *

Ты прости меня, старый друг,
Что так долго прийти не мог.
Не хватало для дела – рук,
Не хватало для бега – ног.
Не хватало для сна – часов,
Не хватало питья-еды,
И для чувств не хватало слов,
А чувств для беды.

Я пришел и устало сел
На скамью для друзей твоих.
В оправданье свое посмел
Лишь прочесть этот самый стих.

Я на жалость не бил, не просил,
Становился скучней, не злей.
Не хватало ни слов, ни сил,
Ни часов, ни... друзей.

Пейзаж

Я шел шуршащими листами,
Парк обнажался - обожженный,
И покрасневшими руками
Вдруг нервно вздрагивали клены.

Срывались ветром листья-клочья
(короче день, длиннее вечер),
А ветер буйствовал, и ночью
Бросались листья мне на плечи.

И заметали, облепляли,
Шептали что-то, шелестели,
Метались, мчались, ослепляли,
Тенями бледными летели.

А время, время наметало
Минуты, дни, года и ночи,
А время нас не замечало,
Не различало между прочих.

И в просыпающемся парке
Голы стволы, черны и сухи...
А ветер клочья платьев ярких
Перебирал как бы от скуки.

Тысячеруко, отрешенно,
Надломленно деревья стыли.
Так обожженно-обнаженно
В осеннем, откровенном стиле.

* * *

Зима. Отрадно. Черно-бело.
Как нас учили: правда, ложь,
Добро и зло, душа и тело,
Земля и снег, луна и грош.
И, дабы пояснить наглядно,
Афиши нас зовут в кино:
Там будет все, что непонятно, –
Понятно и предрешено.
Но как мелькают полутени,
Когда, ступая в чей-то след,
Путем банальнейших сомнений
Поводыри ведут на свет.
Идем и незаметно прячем
И смех, и слезы в воротник,
И полупрячем с полуплачем
Свой полушепот в полукрик.

* * *

Уже весна. Лежалый грязный снег.
С крыш капает. И быстро мокнут ноги.
И солнце обретает прежний свет,
Непримиримый, по-девичьи строгий.

И лица всех так явственно видны,
Как будто лица – это просто души.
И проникает в жизни ритм весны
И наши души будит или рушит.

Водою истекает ржавый снег
И открывает разные предметы,
И обнажает пачки сигарет
И старые трамвайные билеты.

Весна, весна. Асфальт скребет метла.
Все будет чисто. Праздник – скоро.
Чуть больше солнца, света и тепла,
Чуть меньше злобы, подлости и сора.

* * *

Задушевный прожжённый служитель холста,
По наследному праву прошедший в Берлин,
Привечал в мастерской, и душа – холоста,
Устремлялась на-встречу… Захочешь – бери!

Вместо водки – сухое, к изжоге, вино
(побогаче – на вкус? – бормотухи-сырца)
Чуть пригрело, но было в тот раз всё равно:
Вперебой – на отрыв проверяли сердца!

Пусть за окнами – киноварь, брось – не тужи!
Впрямь недолог рассказ, недолга – не узда…
Мой берлинец – ты мудр, коренаст и двужил,
Я – такой же, дорогой своей в никуда…

* * *

Искривленные голые руки
Искалеченных осенью судеб,
Деревянно – поскольку деревья,
Покаянно – поскольку не судьи,
Так вот замерли, словно недавно,
Словно только что были живые…
Мы идём между ними, и славно,
Мы идём потихоньку навылет –
Межу ними – гуляя до дома,
И дорога – отчасти – знакома…

* * *

Те, кто помнят и кого,
Вместе в памяти сошлись,
Вместе было нам легко,
И теперь вам так легло –
Доживать другую жизнь
Нами, помнящими вас…
Здесь уже не ваша власть.

Вам, возможно, там смешно,
А, возможно, не смешно,
Зарастает между нами
Новым временем окно.

* * *

Всё больше близких там, за той чертой,
И оттого тот мир как будто ближе
Становится… И вечер запятой,
За пяткой, закорючкой под строкой,
К земле всё ниже клонится, обижен;
И в этом – ощущение зимы,
И холода, и теплоты под снегом…
И этот мир мне кажется раздетым
До неприличной самой наготы,
Он выглядит пустым, но не простым,
И где-то разговоры, словно воры,
Тишком идут… за той чертой, в которой
Не бутафорский театральный дым
И не туман, но как бы с поволокой
Оттуда взгляд, и сколько ты ни охай
Весь этот бред – он значимей, важней,
Чем ясность и прозрачность прочих дней,
И радость… просто… Просто – это плохо.

Сомкнувши шторы, тихо посидим,
И чай, и пара стопок наготове,
И этот мир, как театральный дым,
Рассеется, всё точно встарь и внове:
Придут друзья, нам вместе за столом
Тепло и тесно, крепкого нальём,