П Р О З А.... home: ОБТАЗ и др
 
Л. Симоновский. Любящий вас навсегда. Часть 1 Часть 2. , 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

 

 
 
 
 
* * *

Я в шкафу провалялся пару ночей, может, была температура. Раза два выползал, в голове полный болтун, и опять заваливался. Хорошо лежать, если б еще вытянуться. Гудит немота, ни души. Отрываюсь, лечу и растворяюсь. Потею, приятно, как будто сижу в эмалированном тазу и на меня льется тепленькая водичка, сжимаю веки, чтобы не попало мыло. Хорошо. И снова отталкиваюсь, машу руками, лечу над извилистой дорожкой на большой скорости. По обе стороны стеной лес. Я стараюсь, едва успевая рулить на поворотах туннеля. Впереди неловко, подпрыгивая и выбрасывая ногу бежит человек, и я буквально ощущаю стук и скрежет протеза… "Папа, постой!" Он не слышит, ускоряет шаг. "Папа, это я!" Он оборачивается, и на меня смотрит страшное лицо Фирки. "Папочку захотел, маменькин сыночек",- как будто мы на школьном дворе играем в прятки, хохочет она, медленно вытягивая шею из плеч. На ее ушах болтаются настоящие меховые крыски. Они вцепились остренькими золотыми зубками в мочки и повизгивают, мотая голыми червячными хвостами. Фира вбирает шею в плечи и голова исчезает. Мамочка, что они сделали с Фиркой?! Я им дам. Замахнулся, дверца шкафа хлопнула, и меня резанул скрип и скрежет ворот. Кто-то вошел в сарай. "Слышь, выходи, тебя мама зовет, не бойсь". Я не успел испугаться, мне почудилось, что это моя мама, все внутри взорвалось: "Ма-мо-чка-а!"- и я вывалился. От моего дикого воя мальчишка сиганул из сарая. У входа я увидел миску с кашей, перловой или дубовой. Я сначала не понял, что ее занес пацан. Меня тошнило. Очень хотелось хоть крупинку достать, но подойти не решался. Пока не появилась тетя и не протянула обыкновенным домашним голосом, указательным пальцем двинув сползшие очки: "Почему не едим, на улице ведь быстро остынет? - Я жадно уминал, а она так же протяжно продолжала: - Где находился горсовет, знаешь? На Первомайской, там спросишь у кого. Свернешь в переулок и топай до кладбища. По правую руку увидишь барак - дом длинный. Там таких, как ты, принимают. И вот еще что. Свою кепку оставь, ты в ней приметный больно. Наденешь Севочкину ушанку, она хоть старенькая, да теплая. Сева, ты где? Принеси свою детскую охломонку". Когда он вернулся, она ловко ее натянула мне на уши, сильно и как-то ласково прижала и подержала на щеках ладони, любуясь своей работой.- "Чумазая мордашка, отмыть бы тебя". Завязала на бантик тесемки под подбородком и гордо, неожиданно громко скомандовала: "Ну, счастливого пути, молодой человек!"
Я шел и думал про Фирочку. Что они с ней сделали, гады?

 
* * *
В шапке было тепло и не слышно своих шагов. Руки Севиной мамы долго еще обнимали мои уши и щеки.
Я нашел этот барак, но из него никто не выходил, детей не было видно. Постою, потопчусь,- и к дому девяносто. У меня там, куда хозяйки сливали ведра, была припрятана железяка. Отколю ледышку и грызу, вроде замерзшей юшки. Редко попадались ошметки еды. А к немцам приближаться боялся. Хотя на их свалке однажды раскопал целую кучу апельсинов. Оказалось, кожура красная, а внутри зеленая паутина. Кожуру, хоть и горькую, пожевал и волшебным запахом новогодней елки надышался. Было, конечно, и нарывался, доходило до рвоты. У стены дома на бумаге лежала кашица из всяких мелких кусочков. Я накинулся сразу, не разбирая. Глотаю - и не глотается, а остановиться не могу. А потом что было! Все кишки мои выворачивались. Я стоял на коленках, из меня выливалась тягучая, горькая слизь. А из горла выходил тот же запах, какой отрыгал у нас за столом пьяный Матвей… Когда я, в который раз, после неспанной ночи подобрался к бараку, из соседнего дома вышла женщина. Я готов был на все, сон морил. "Опять явился? Ну, пошли, коль деваться некуда, хоть отогреешься.- Завернули к бараку. Нам, будто все видели, сразу открыли. - Стой здесь, я разденусь". Из соседней комнаты вышел длинный парень. "О! Славно пташечка летит, нагоняет аппетит. Шамовкой надут? - осведомился он, хлопая меня по карманам.- Откуда свалился, шкет?"- "Меня привели". - "Кто? Юзефа?" Вблизи он похож был на елку: узенькие плечи скользили к приплюснутой макушке, а лапы - развесистые, загребающие колени. Он снова похлопал меня по карманам. "Што так? Отощал на воле?" Вошла Юзефа, без платка какая-то моложавая. "Что тебе надо, Карась, ступай к себе". Повела меня в конец коридора, тихонько спросила, наклонясь: " Как тебя зовут? "-" Леня". - "А фамилию знаешь?" - "Симоновский".- "Симоновский?- переспросила она. - А у тебя сестра была?" -" Есть, Фира". Юзефа молча ввела меня в комнату, где никого не было, стоял стол, над ним висел портрет, вдоль стены скамейка, на краю которой лежали гвозди. "Сиди здесь. Придет заведующий, даст направление в полицию…" Все. Этими гвоздями они будут меня колоть. Защемило в животе. Она потянула меня за руку. "Слушай меня внимательно. Я тебе сейчас расскажу. Значит так: нельзя называть фамилию. Понял? Спросят, ответишь - Емельянов. Емеля такой, из сказки, запомнил? А отца звали Иваном. Повтори, ну!" -" Емельянов, Иваном",- процедил я. - "Иваном, если спросят про отца. А так Емельянов Леня. Ясно? И ребятам никому. Ни-ко-му!" Она вышла. Согревшегося, меня разморило, подкосил сон. Очнулся, когда она вернулась. "Знаешь, почему нельзя говорить, кто ты? Здесь знают твою сестру Фиру. Она была у нас, спрашивала про тебя". - Эти слова словно огрели меня по голове. Я вскочил. - "Где она? Где?" - "Ее, Ленечка, забрали… Потом, потом…" Зашел мужчина. Не глядя, спросил, кто такой. Повесил пальто на гвоздь. "Сам пришел, бродяжничал, бездомный,- отвечала Юзефа.- Емельянов Леня. Как, ты говорил, звали отца, Иваном? Ну да, Иванович". - "Ну и что дальше, в полиции был?- Не дожидаясь ответа, достал из стола тетрадку, что-то написал, оторвал листок и сунул мне.- Знаешь, где полиция? Объясните ему",- кивнул он Юзефе, и мы вышли.- "Я хочу с вами". - "Нет, ты пойдешь один и все скажешь, как мы договорились. А когда придешь, расскажу про сестру. Смелее".
 
* * *
Полиция находилась за кинотеатром "Чырвоная зорка". Часовой рассмотрел мой листок и пропустил в помещение. Я не знал, куда идти. Тронул дверь и просунулся. "Жди там, позову!" Полицаи входили, выходили, не обращая на меня внимания. Я успокоился. Наконец, услышал: "Заходь! Шапку долой! - У него висел такой же портрет. Глянул в листок и спрашивает: - А скажи, Лявон, кто твой батька?"- "Иван". - "Я бачу, што Иван, ну, што ён робил?" - "Не знаю". - "А где ён теперь?" - "Разбомбили, пришло мне в голову". - "Где?" - "Под Смоленском",- сказал я, не зная, что это такое. Выскочило само, я даже испугался и заплакал. - "А мамка таксамо?" - "Да". - "Сколько же тебе годов?" - "Восемь".- Пометил квиток и штампанул печатью. - "Держи документ при себе. Валяй, передавай привет от меня".
Я вышел, и меня охватила трясучка. Зубы колотились. Гляжу на квиток, на печать с однокрылым орлом, другое крыло не пропечаталось. "Ты теперь Емельянов Леонид Иванович,- слышу Юзефу.- И ни-ко-му". Емельянов Леонид Иванович… А Фирка моя кто? Мама и папа? Не хочу, не хочу. Не-хо-чу!
 
* * *
Меня встретила Юзефа. Дала почти полбуханки хлеба. И стала рассказывать: "Леня, сестра тебя все время искала. Всех прибывающих расспрашивала, не встречал ли кто. Описывала тебя точно, я, когда увидела, сразу узнала. Ее чуткое сердечко подсказывало, что ты где-то есть. Мы здесь ее полюбили и старались сберечь. Хорошенький ребеночек, как цыганочка смуглая, умная девочка, самостоятельная. Внешне не похожа на еврейку. Мы ее выдавали за польку, а она возмущалась. Гордая. Сама себя погубила, бедная. Сколько раз отсылали ее, когда узнавали, что наедут немцы. А в последний они нагрянули внезапно. Стали опрашивать ребят. Ее тоже привели в канцелярию. Мы говорим - она полька. И хлопец-полицай, видно, понравилась она ему, подошел, облапил ее за плечики, как бы подтвердил, полячка, мол, девка, что надо. Она побелела, отшвырнула его. Мерзость, говорит, поганая, если
служишь немцам, служи честно. Я была, говорит, и буду еврейка, а вы все негодяи и останетесь ими… Так Фиру с другими вашими еврейчиками увезли бог знает куда. Понимаешь ли, конечно, ты маленький понимать, но ты уже должен, понимаешь?- Она замолчала. Мне сдавило горло, и я ничего не ответил. - Поживи пока здесь, а там видно будет". Она отвела меня в комнату, где топилась печка. Вокруг сидели пацаны и взрослые парни.
- Шкет, двигай колеса сюда,- привстав, махнул мне Карась. - Гоп со смыком, это буду я, граждане, послушайте меня… - Он выдернул из моих рук хлеб. - Что мы сегодня имеем? Увесистый кусман, как говорят фрицы, бройда. И если от многого взяли немножко, это не кража, а просто дележка. - Он поломал хлеб на неровные ломти, кое-кому дал и себе оставил. - Садись, шкет, братаном будешь. Сушись.- Я впервые за долгие месяцы стянул с себя сапоги и старательно подставлял пятки под лижущее тепло. - Весь сушись, скидавай шкары. Таперича твоя хата,- продолжал Карась. Я разделся и разомлел… Понеслись огоньки по синему небу, снежинки искрящиеся. На ослепительно белом снегу, где-то за городом, ночью, стоит машина. Дверца открыта и оттуда веет теплом, глухо тарахтит мотор, приятно пахнет бензином. Я накрываю ладонью задний красный огонек и любуюсь, как розовеют на просвет мои пальцы.
 
* * *
Утром я с ужасом обнаружил, что моих шаровар нет, и сапог, и Карася. Папины часы,- екнуло сердце. "Отдавайте папины часы! Отдайте",- умолял я, обращаясь неизвестно к кому. -" Да заткнись ты, им крышка. Карась, сука, стырил, теперь он в бегах, пока не загонит. Пошли лучше пожрем, слыхать, котел в столовку занесли, воняет. Вставай, хватит румзать!" Я поднялся, в чулках и куртке пошел за парнем. В столовке у бачка кишело. Не подойти. Каждый, как мог, выгребал себе. Большие, пока не перелопатят все, не выберут, что посъедобнее, не подпускали малых. Копали среди очисток и шелухи мелкую, но целую картофелину, кусочки свеклы, репы, кочерыжку,- что ни попадется, сгодится. Ставили кипяток, пей - не хочу, вволю. В обед выдавали по скибочке хлеба. А на стене висел такой же портрет, как в канцелярии, и строго смотрел на нас… Так продолжалось изо дня в день.
 
* * *
Полицаи приводили новых ребят. Одежды какой-либо взять было неоткуда. Юзефа меня, как не замечала. Стояли морозы, и за ночь тепло выдувало. Печку топили обледенелыми досками из заборов. Они трещали, синели. Это было основное наше занятие. Иногда старшие как-то добывали картошку и пекли ее на углях. Ковыряли, поворачивали, чтоб не сгорела, и, не дождавшись, ели, обжигаясь, полусырую. Обугленные скорлупки подбирали мы. Все это стало моей хатой. Я уже заходил на кухню, где дед-сторож грел воду на день. Он же парил очистки, которые откуда-то приносили в мешках. Сидел, не вставая с лавки, курил и лузгал семечки. Шелуха у него с губы свисала бородой, он ее не стряхивал, пока сама не отвалится. Когда наезжали немцы, поднимался шум, бегали, кричали. Больших ребят забирали. Я прятался, потому что у нас появился Мотя с Луполова, который сказал ребятам, что знает, кто я такой. В коридоре был заколоченный запасной выход. Однажды я дернул доску, дверь приоткрылась. За ней оказалась вторая, запертая. Я сидел между дверями не шевелясь, пока не стихало. Слышал, как пацаны ходили за немцем и клянчили: "Пан, гиб айн бом-бомс, пан, покажем, куда один жиденок сховался, пан, гиб айн бом-бомс…"
 
* * *
С утра появился Карась. Я обрадовался. "Отдай часы!" - "Какие тебе часики, шкет? Ты откуда свалился, такой спелый?!" - "В штанах были, они папины". - "Папочки-ляпочки, и шкирята смылись,- зыркнул он с усмешкой на мои подштанники. - Не бузи, штаны достанем. Глотни молочка, для тебя тащил, подоил по дороге старуху ". Он достал из сумки запотевшую с улицы бутыль, выкрутил тряпичную пробку. "Тяни!" Я глотнул, не зная, где остановиться. "Тяни еще". Холодное, оно показалось мне безвкусным. Карась приложился и выдул бутылку до конца. Я вспомнил наше эмалированное ведро. С ручки свисает чистенькая марля. Звонко сверлят косые белые струйки, упираясь в упругое дно, поднимается воздушная пена. Я пью, она лопается на губах и кажется сладкой… Потом, когда перестал пить молоко, я говорил маме, что не люблю его, что оно пахнет противным рыбьим жиром. А на самом деле я как-то увидел, как в подойник попала муха, как она карабкалась, перебирая лапками, беспомощно и ни на кого не надеясь.
 
* * *
Откуда, не знаю, но Карась штаны приволок. Драные, мужчинские, хоть втроем купайся. Нормальные. Карась подрезал калошины, достал веревку. "На, затянись комиссарским ремнем, а то килу потеряешь". Подвязался, насколько смог, запахнул лишнее на пузе, стал толстый, растопыренный, на подобие дедушкиного самовара. "Ну, тебе подфартило, кум кумом, зуб даю. С тебя пайка". В столовой, как всегда, шла возня возле котла. Только на сей раз выбирать было не из чего, и хлеба не дали. Пацанов все равно не подпускали. Если кто лез, умывался кровкой. Особо молотили братья Лисовские. Один из них выхватил у коротышки банку из-под консервов и запустил вдоль стола: "Жрите, гниды!" Я не успел прикрыться, банка попала мне в лоб, рассекла до крови. Ребята зашумели. Карась подскочил ко мне: "Ты что стоишь, как швабра в углу, безразличный. Размазался. А ну садани ему по рубильнику, не сцы!" - Но едва я замахнулся, как встрял второй брат. - "Ах вы сучары, вдвоем на одного?! Ну, держитесь!" Карась загреб из котла полную жменю прокисшего добра и залепил им рожу Лисовского. Братья пену пустили, взбесились. Вытрясли, вывалили весь котел, стали швырять комья слипшейся шелухи в кого попало. На них навалилась куча мала. Ошметки летели со всех сторон. Карась рассвирепел, вскочил на стол и заорал: "Браточки, наших бьют, бля буду, не забуду родину свою!.. Хайль Гитлер!"- и со всего маху залепил в висящий на стене портрет. И тут понеслось. Пацаны открыли шквальный огонь. Попадали и не попадали, заляпали портрет и всю стену. Из кухни вылез сторож. "Ребятки, детки, так это ж фюрер германский!" Сплюнул в ладонь и стал обтирать портрет, только размазал. "Не плюй, дед, чище будет",- сцедил Карась. - "Нельзя, детки, нельзя, елка-палка!" - "А нас загонять в будку можно? Мы свободные люди! ГТО и ПВО положили на него",- он сделал неприличный жест. "Так-так,- возник в дверях заведующий, рядом стояла Юзефа. - Свободные люди, значит?" Мы притихли в ожидании. Сейчас он начнет орать. А он смотрел на нас страдающими глазами и ласково, нежно, с клекотом волнения в горле произнес: " Я вам яйца в дверях защемлю, и споете вы мне, мои хорошие, веселенькие песенки, какие пела вам на сон грядущий матушка. Юзефа Иосифовна, а портретик отмойте. Ариец должен быть чистым. Хайль Гитлер! " И ушел.
Лоб был рассечен, но душа моя ликовала. Соскочил, пружина лопнула. Откуда взялись слова, навязались как-то сами, и я бормотал: "Морская душа, ты прославлена всюду и бьешь на-кроша проклятых повсюду!" Зашел во вторую, третью комнаты и громко в пространство: "Морская душа, ты прославлена всюду и бьешь на-кроша проклятых повсюду…" Когда перестали стучать эти слова и барабанить по перепонкам, ребята давно вповалку спали и подергивался во сне возле меня Карась. Свободный человек. Возвратились слова заведующего. Растянуто проворачивались, будто останавливающаяся патефонная пластинка: "сво-бод-ные лю-ди, зна-чит!" Вспомнил, как сидел один такой на скамейке у желтой стены. Солнышко светит, а мужику грустно. Увидел он маленькую собачку, щенка, почти без шерстки еще, поманил пальчиком. Собачка подошла. Он погладил ее от головки до хвостика. Взял за задние лапки и об стенку как хряснет… Та прямо залилась визгливо, по-детски: "Аль-аль-ай-ай-яй!"
Свободный человек.
 
 
 

 

 

и др :. .

статьи. .

проза. .

стихи. .

музыка. .

графика. .

живопись. .

анимация. .

фотография. .

други - е. .

по-сети-тель. .

 

>>> . .

_____________. .
в.с.
. ..л.с.. ..н.с.. .

Rambler's Top100 ..
..
..
..